Поделись с другими:     
Очевидец

Эдвард Радзинский: Люди же не меняются, они переодеваются

С писателем, историком, драматургом Эдвардом Радзинским, который 8 декабря представит в Концертном доме Nordea новую авторскую программу «Царство женщин, или Русский парадокс», беседует Элла Аграновская.

– Три четверти XVIII века Россией правили женщины. Ни прежде, ни потом на российском престоле подобного прецедента не было. Чем вы его объясняете, и в какой мере это, на ваш взгляд, парадоксально?

– На мой взгляд, это необычайный парадокс, о чем свидетельствует множество русских пословиц о женщинах, типа «Кому воду носить? Бабе. Кому битой быть? Бабе. За что? За то, что баба». Или: «Курица не птица, баба не человек» и так далее. И вот, в стране, где боярыня была пленницей в своем тереме, и в этом тереме не было зеркал, чтобы она не соблазнялась, благодаря нашему великому реформатору Петру, практически случилась феминистская революция. И затворница отплясывала на петровских ассамблеях, и груди вываливались из корсажа, и – амуры, и амуры, амуры.

В стране весь XVIII век прошел под знаменем женщины – пять императриц правили самодержавно. Именно самодержавно: они отправляли мужчин на плаху, они отправляли мужчин в изгнание, по их приказу у мужчин вырывали язык за любое преступление против правительницы. За неправильно написанный титул императрицы Анны Иоанновны у несчастного канцеляриста был вырван язык, и его отправили бессрочно в Сибирь. Причем трогательно, что на трон этих женщин галантно приглашала русская гвардия, участвовавшая во всех переворотах. Правда, иногда это происходило не без крови, как с удавленным императором Петром III и как было с первым после падения царства женщин императором Павлом.

– Вам не кажется странным, что на протяжении века Россией правили не одна, не две женщине, а – пять? Это случайность или закономерность исторического процесса?

– Это и есть одна из главных целей исследования, в котором я пытаюсь это понять и объяснить. Кроме выступлений, у меня через некоторое время будет большая книжка об этом царстве женщин. И мне кажется, что все соображения наших замечательных историков на сей счет, которые я читал, не совсем точны. И я постараюсь рассказать об этом подробнее на вечере.

Выдержал конкуренцию с перестроечным экраном

– Ваши авторские вечера начинались с телевизионных программ, которые смотрели все, кто вообще включает телевизор. Безусловно, это был спектакль, в котором вы артистично и вдохновенно играли все роли сразу, и прежде всего – роль автора. И лично мне очень интересно (уверена, не только мне), как у вас элементарно хватало дыхания на столь продолжительный спектакль? Это была импровизация или же постановка, с продуманной режиссурой, выверенностью жеста, интонации? Монтировался ли материал или был снят одним куском?

– Мне ваш вопрос очень интересен, потому что я сам про это начал думать. Мое появление на телеэкране было случайным. После перестройки, когда все было разрешено, в Москве одновременно играли девять моих пьес: в Театре Маяковского - четыре, в Театре Ермоловой - две, в Театре на Малой Бронной - две, во МХАТе - одну. Девять! Но в это время я решил перестать писать пьесы, потому что открылись архивы, а я по своей официальной профессии являюсь историком-архивистом и решил эту возможность использовать, потому что сегодня архивы – открыли, завтра – закрыли, это Россия.

И я понял, что пьесы больше писать не буду и даже как-то это объявил. И вот, Первый канал решил, что пока они идут, надо сделать большую передачу обо мне как о драматурге. По их замыслу, я должен был в этой передаче рассказать в виде связочек между сценами из спектаклей историю этих пьес, свои впечатления об этих спектаклях и так далее. Меня заверили, что мы будем общаться очень недолго, и я пришел. Я пришел в Театр Ленинского комсомола, где в свое время начинал как драматург – и стал рассказывать. И как-то не заметил, что прошло, как выяснилось, три часа. Я рассказывал три часа. Естественно, они все это взяли, чтобы превратить задуманные несколько минут в две серии. А давали им только одну серию. Но в этот момент редакцией литдрамы на Первом канале руководил человек по фамилии Кузаков, очень непростой человек. Все знали (сам он вначале отказывался, а потом согласился), что он был незаконный сын Иосифа Виссарионовича и родился в Сибири, когда Сталин находился там в ссылке. И он посмотрел отснятый материал и сказал: «Вы знаете, что лишнее?» – «Что?» – «Вот эти сцены из спектаклей. А самое интересное – то, что он говорит». Они оставили все, у передачи было, по-моему, несколько серий.

Я появился на телевидении. Но, к полному изумлению всех, это смотрело огромное количество людей, которые обычно вот эти передачи о театре не смотрят, потому что, ну, сколько человек ходит в театр? Пятьсот, шестьсот, максимум две тысячи. А в это время – перестроечный экран, масса разоблачительных фильмов. Тем не менее, я выдержал конкуренцию, и даже появились статьи об этой передаче.

«Я не могу сыграть, я могу только по правде»

– И дальше меня начали звать на телевидение, и я начал рассказывать. А так как я занимался историей, передачи шли уже исторические. Но одно поначалу я не понял. Мне стало казаться, что все дело в том, чтобы остаться наедине с камерой, что во время записи не должно быть никаких режиссеров, никого – только оператор! Я должен быть один. Более того, я начал готовиться, то есть дома продумывал передачу. И, к счастью, почувствовал, что той свободы, которая у меня была во время записи первой передачи, у меня нет. Я задал себе вопрос: а почему? И вот тут понял, что хочу сделать чудовищное – я хочу прочитать лекцию. Я хочу ее продумать, потом прийти на телевидение и рассказать. И я понял, что это конец. В чем вся история? В том, что я как бы думаю во время записи. Когда зажигается на камере лампочка, и идет запись, кого-то это крайне пугает. Меня она только возбуждает, у меня абсолютно сеанс любви в этот момент происходит. Меня безумно возбуждает эта лампочка, потому что мне кажется, что я начинаю чувствовать эти миллионы, которые будут меня слушать.

И тогда я понял, что здесь все, как в спектакле: он должен быть первый раз. Но если актер этот «первый раз» может сыграть, и зритель увидит, как он впервые узнает героя спектакля, хотя этого актера видел тысячу раз, как у него на сцене появляется чувство – я так сыграть не могу, я могу только по правде. Значит, мне по правде нужно быть неготовым. Я должен все это сообразить во время съемки. Таким образом, я понял, что все это делаю, когда меня записывают, что это должен быть практически прямой эфир. И в результате я уже не мог остановиться, я начал записывать по три-четыре серии сразу.

– Но это же просто физически трудно.

– О чем вы говорите, там никакой усталости нет, есть одна радость. Но! В этот момент родилось предположение, что я читаю заранее написанный текст. А так как глаза у меня куда-то устремлены, то на самом деле там вроде бы есть бегущая строка, которую я вроде бы читаю. Знаете, мне обычно наплевать на то, что про меня говорят, обычно я к этому не прислушиваюсь, у меня самое главное – то, что о себе говорю я. Но был очень смешной случай. Я пришел на рынок и покупал творог. И творожница на рынке сказала: «Мы с сыном все время хотим увидеть бумажку». – «Какую бумажку? – «Ну, которую вы читаете. Сын даже приподнимается, чтобы посмотреть, где она у вас лежит». Вернувшись домой, я подумал: а бог с ними, соглашусь на то, на что меня уговаривают уже давно – выступлю в зале, и это запишут на камеру. То есть я буду рассказывать на глазах полутора тысяч, потому что я решил начать с Концертного зала Чайковского. И все передачи об императоре Александре II записаны сразу, во время моего выступления в зале, и уже потом были разбиты на серии. Вы понимаете, там люди пришли на концерт, там дублей быть не может. И они смотрят, и я должен от начала до конца, без права кашлянуть, рассказать четырехсерийную передачу. И я это делал. Более того, я решился на самое интересное. Большой концертный зал в Петербурге вмещает, по-моему, около четырех тысяч зрителей – я записывал там передачу о Сталине, и какие-то люди выложили ее в интернет. Можно посмотреть и увидеть, как там все время включают зал – и видно, как в двух отделениях я рассказал, по-моему, три или четыре серии, которые будут показаны по телевидению. Поэтому теперь для меня нет границ, мне совершенно все равно, где записывать передачу – на студии или в зале. В зале даже удобнее, потому что ты сразу чувствуешь отзвук. Ведь что такое рассказывать в студии? Ты рассказываешь в темноту светящемуся огоньку камеры – там у меня нет отзвука никакого. А здесь я рассказываю залу и слышу то, чего не слышат они. Я слышу их дыхание и по этому дыханию чувствую, прав ли я. Зал корректирует рассказ, сам того не подозревая. Я начинаю понимать, что да, да, это все правильно. Потом начинаю понимать: нет, здесь они не понимают, я должен вернуться. Мы рассказываем вдвоем – я и зал. Причем те, кто видел программы по телевидению, и те, кто видел меня в зале, знают, что сила энергетики несравнима: в зале – это совсем другое, это взрыв!
Вот сейчас я выступал в Казани, а параллельно шел хоккейный матч, играла любимейшая команда этого города «Ак Барс», и еще какой-то местный сериал, который смотрят все. И у меня был переполненный зал, больше 50 процентов – молодежь.

«И мозг, как официант, подает мне все цитаты»

– В чем вся прелесть? Газеты пишут о моих выступлениях: мобильные телефоны выключены – нет звонков. Это правда. В Москве недавно было процентов 80 молодежи – и ни одного мобильного звонка, хотя я обычно запрещаю объявлять перед началом: выключите мобильные телефоны! Мне совершенно все равно, звонят они или не звонят, я не слышу это, я занят собой, потому что впервые рассказываю о чем-то. И вот, сейчас в Таллине я буду рассказывать сюжет, который уже рассказывал три раза – в Москве при полном зале Чайковского, в Петербурге и в Казани. Но! Если бы кто-то из прежних слушателей перешел в зал, где я рассказываю впоследствии, он не узнал бы текст. Каждый раз я рассказываю новый текст! Вы говорите, режиссура – что вы! Я потом сам слушаю с изумлением то, что я рассказываю. Мне самому это абсолютно внове и интересно, потому что все это происходит вот в этот миг. И мозг, как официант, подает мне все цитаты, а цитирую я абсолютно точно, потом можно проверять. Причем, когда все закончится, я забуду эти цитаты, они меня не будут больше тревожить. Все оживает в памяти во время выступления. Но что я должен знать? Я должен знать то, без чего официант не поднесет мне нужное блюдо: зачем? Зачем я пришел? Почему мне необходимо рассказать это сегодня?

Когда вы рассказываете о прошлом, если это абсолютно не касается сегодняшнего дня – идите домой. Но не дай бог подгонять: если вы подгоняете под современность, тогда тоже уходите домой, потому что вы мерзавец, вы обманываете. Нет-нет, вы рассказываете, потому что основной урок истории заключается в том, что люди не извлекают из нее никаких уроков. И ваша задача, ваша единственная задача – напомнить им об этих забытых уроках. Напомнить, что случилось с теми, кто жил до них. Люди же не меняются, они переодеваются – тога, сюртук, камзол, джинсы, а под этим все тот же человек, который управляем все тем же тщеславием, похотью, деньгами. Никаких изменений в мотивах поступков нет. Но, к сожалению, они не помнят результаты поступков, которые были в прошлом. Вот я хочу немножко напомнить (нет, не немножко, а множко хочу напомнить), что было с теми, кто был до них. Как говорил один поэт, «герои были до Атрида, но древность скрыла их от нас».

– Позади полвека творчества, каждое начинание – успешное. А прежнее, то, чтобы было раньше, вас уже не интересует?

– Не в этом дело. Я каждое утро пытаюсь познакомиться с собой, который проснулся. Все, что было, имеет ко мне такое же отношение, как к Юлию Цезарю, потому что поступки Юлия Цезаря, как и свои в прошлом, я знаю досконально. Но переживания, которые у меня были по этому поводу, я стираю напрочь. Я должен сегодня начинать жизнь сначала, я должен как бы родиться сегодня.

Читай и это

Редактор

Екатерина Павлова
телефон
jekaterina.pavlova@vecherka.ee

Вечёрка в мобильном телефоне